«…А как она играла! Короли с удовольствием танцевали бы под такую музыку!.. Она в равной степени владела немецким, английским и французским и писала музыковедческие эссе на всех этих языках. Она владела также русским и итальянским, а латынь и греческий знала в достаточной степени, чтобы помогать себе в научных объяснениях. Однако она далеко не производила впечатления bas-bleu или ученой. Скорее, она производила впечатление светской дамы. Она была высокого роста, обладала красивой, статной фигурой, прямой осанкой и порой была очень импозантной. Даже в преклонном возрасте она была красивой женщиной, которая затмевала молодых. Ее феноменальная память позволяла ей учить наизусть новые произведения до самой смерти, у нее был огромный репертуар, и часто, просто чтобы развлечь меня , она понедельно представляла мне только одного из композиторов: Вебер, Шуман, Бах, Бетховен, Гензельт, Шопен, Лист, Дебюсси. Она очень любила Дебюсси и всегда говорила, что после Шопена именно он нашел больше всего новых эффектов для фортепиано и сочинил для этого инструмента. Он был прежде всего художником, и именно так должны звучать его произведения. Она специально ездила в Голландию, чтобы послушать его игру, и часто говорила, что только тогда по-настоящему поняла его музыку. Когда она играла "Vent dans la plaine", то совершенно забывала о фортепиано, и представляла, что слышит шелест, рев и эхо ветра, дующего над пустошью. Но как ни любила госпожа фон Адаевски романтиков и импрессионистов, она всегда начинала свой музыкальный день с Баха, особенно с фуг из "Хорошо темперированного клавира", а также с хроматических фантазии, которую особенно любила… Каждое утро незадолго до 8 часов можно было услышать, как она делает пальцевую гимнастику Хенсельта, от которой затем переходит к Баху. Англичанка мисс Эдвардс, которая останавливалась у нас, посоветовала ей каждое утро делать холодное обтирание, а потом ложиться в постель. Она исправно делала это рано утром и находила это очень бодрящим. После этого она обычно засыпала еще на час. Она никогда не делала этого без того, чтобы не вставить пробки между всеми пальцами, чтобы они были натянуты, а во время чтения пользовалась растяжкой для пальцев, рекомендованной Элли Ней. Позавтракав, она принималась за письменную работу, а в 12 часов в сопровождении двух собак отправилась на ежедневную прогулку. Но и на ней она не бездельничала. Летом она прислушивалась к пению птиц, записывала его в тетрадь, изучала или заучивала - например "Gerusalemma liberata" Тассо, баллады или псалмы. Она считала это необходимым для поддержания памяти в хорошем состоянии, что и делала с поразительным успехом. В возрасте 77 лет она быстро выучила наизусть Сонату си минор Листа - достижение, которое оценят все, кто знает это произведение. Она смотрела на ноты перед выходом, а затем запоминала их по дороге. Она часто напевала про себя, пробуя темп, чем несказанно удивляла проходящих мимо рабочих. Доктор настоятельно советовал ей как можно чаще бывать на свежем воздухе, так как чрезмерное курение было для нее очень вредно. Но она не могла воздержаться, и хотя я нормировала сигареты, ей всегда требовалось определенное количество для письма. Они создавали для нее атмосферу, которая завораживала её и заставляли её работать. [...] Она часто носила с собой метроном, вилку для настройки и маленький блокнот с карандашом, чтобы делать точные записи пения птиц. В таком снаряжении простых людей , не знавших ее хорошо, вряд ли можно было не понять, что когда началась Первая мировая война, они подозревали её как опасную шпионку. Они, наверное, думали, что метроном - это снаряд!"